Китайский иероглиф свободы

Именно он в начале 1990-х своей победой в конкурсе Каннского фестиваля широко распахнул двери мировых киносмотров для китайского — а вместе с ним и всего азиатского — кино. Воспитывавшийся на советских фильмах режиссер всегда считался поборником реализма. Причем, реализма порой по-бондарчуковски масштабного и основательного: брался за сюжеты национальной истории, пристально относился к массовым сценам, рисовал сильные характеры в сложных обстоятельствах. До сегодняшнего дня его эпические полотна нисколько не напоминали графически бесподобные, расцвеченные потрясающей хореографией, однако абсолютно бессмысленные сказочные ленты, которые стали в последние годы визитной карточкой китайского кино. Моду на фильмы, раскрывающие через единоборства добра и зла «таинственную азиатскую душу» ввел канадец тайваньского происхождения Энг Ли («Крадущийся тигр, затаившийся дракон»), а упрочил Чжан Имоу («Дом летающих кинжалов», «Герой»). Сняв «Клятву», Чен Кайге присоединился к этому магистральному сказочному направлению. Создается впечатление, что сделал он это, скрепя сердце.

Любовно-политический треугольник

В «Клятве» речь идет о принцессе (Сесилия Чунг), которая в обмен на достойную жизнь поклялась богам, что все, кого она полюбит, будут умирать. О генерале (Хироюки Санада), не проигравшем ни одного сражения, который в эту принцессу влюблен. О претенденте на императорский трон (Николас Тсе), желающем обладать принцессой и уничтожить генерала. О наемном убийце Снежном волке (Лью Йе), ставшем рабом из страха смерти. И о рабе Кунлуне (Жанг Донг-Кун), способном бежать быстрее ветра, который, неправильно истолковав приказ своего хозяина-генерала, убил императора, вместо того, чтобы спасти его, влюбился в принцессу, вместо того, чтобы освободить ее, и попробовал узнать, что такое свобода. Хитросплетениями судеб героев руководит холодная и жестокая богиня (Чен Хонг), с самого начала выписывающая каждому участнику событий план жизни и смерти и с наслаждением наблюдающая за тем, как ее прогнозы сбываются. История, оставаясь в рамках любовно-политического треугольника, главный упор делает все же на вопросе о возможности человеческой свободы.

Красота на службе демократии

Над взаимосвязью судьбы и свободы (возможности принимать решения, влияющие на жизнь) Чен Кайге задумывается не первый год. Но кинематограф коммунистического Китая, зависимый от цензуры, не позволяет ему обратить пристальный взгляд на современность: в «Клятве» эзопов язык практически не поддается расшифровке. Философская нить истории ускользает еще и потому, что картина утопает в изобразительной красоте, отвлекающей на себя все внимание. Впервые соприкоснувшись с компьютерной графикой, Чен Кайге в полной мере использовал ее возможности в построении неотразимых планов и прорисовке деталей (комки пыли, вырывающиеся из-под башмака бегущего человека, полет белого перышка совсем как в «Форресте Гампе» Земекиса), почти не переборщив в частностях. Однако, в сочетании с предельно насыщенным цветом костюмов героев (пурпур батальных сцен) и хореографическим совершенством поединков на мечах, красота «Клятвы» вызывает раздражение — прежде всего неимоверной вторичностью полученного в итоге целого.

Впрочем, Чжан Имоу несколько отличается от своих коллег-сказочников. Любовь к красивому кадру не превращает брутальные события, происходящие на экране, в липкую патоку: кровь остается кровью, а смерть — смертью. Такой же неумолимой и безжалостной как в масштабном «Императоре и убийце», рассказывающем об истории милитаристского объединения Китая за двести лет до нашей эры. Каноническая формула, принятая режиссером для постановки  «Клятвы», если и связывает ему руки, то не очень туго. Чжану Имоу все-таки удается начертать пару обнадеживающих иероглифов: порой люди могут изменить свою судьбу.