О том, почему строительство одного мегаватта ветровой генерации за 1,5 миллиона евро остается выгодным, как коллокированные промышленные батареи дают до 17% доходности и почему иностранные кредиторы готовы финансировать украинские энергетические проекты в интервью Dilo, рассказала СЕО Elementum Energy Ольга Рыбачук.

О трендах в секторе ветровой энергетики и стоимости проектов

Какие основные тренды на рынке ветровой энергетики в Украине Вы могли бы выделить?

– Я бы не сказала, что на нашем рынке глобально изменились тренды. Проекты в ветровой энергетике достаточно активно строятся. Даже там, где строительство еще не началось, продолжается значительная девелоперская активность, связанная с разрешениями, развитием площадок, получением всех необходимых документов для будущего строительства. Поэтому в контексте ветровой энергетики это достаточно активный рынок и, на наш взгляд, эта динамика сохранится.

Кроме того, очень активно развивается сектор установок хранения энергии. В прошлом году это только начиналось, и об этом очень много говорили. А в этом году, мне кажется, Украина входит едва ли не в десятку наиболее активных в Европе стран по внедрению и установке систем накопления.

Какова суммарная мощность ветровых станций, установленных на сегодня? И сколько это будет до конца года?

— Из того, что нам известно, только за первое полугодие 26 года более 400 МВт нового ветра было введено в эксплуатацию. Я думаю, что во втором полугодии это количество, вероятно, уменьшится. Потому что сезонно с инсталляцией и монтажом турбин нужно успеть в сезон высоких ветров, то есть до октября, ноября в зависимости от региона.

Сколько сейчас стоит поставить мегаватт ветровой генерации?

— Это зависит от локации, подключения и масштаба. Но если говорить о проектах от 20 МВт плановой мощности электростанции, то это около 1,5–1,7 миллиона евро за мегаватт.

Какую долю в этой сумме составляет стоимость земли, подготовки, разрешений и согласования вопросов с властью и общинами?

— Основную часть составляют расходы, связанные с оборудованием, строительством и подключением. Дальше у нас идут девелоперские расходы и логистика. Девелоперские расходы составляют около 5–7% стоимости всех капитальных затрат проекта.

Особенность этих расходов состоит в том, что они закладываются задолго до начала строительства ветропарка, потому что девелопмент обычно длится два-три года. Инвестор должен унести их в первые годы, задолго до того, как он примет решение о непосредственном строительстве. Так что эта инвестиция требует личных средств инвестора.

Регуляторная база немного упростилась за последние годы?

– Я бы не сказала. Она, напротив, существенно усложняется, поскольку есть требования для интеграции в ЕС, которым мы должны отвечать, есть требования военного времени. Так что нам нужно маневрировать между этими требованиями, нашими возможностями и локальными потребностями.

Ухудшается ли ситуация для зеленых производителей? Я бы сказала, что, скорее, нет. Все-таки вес сектора и диалог с властью качественно иной, чем мы наблюдали 5–7 лет назад. Но все же все регуляторные изменения чрезвычайно сложны. Отчасти они принимаются быстро, хаотично и неупорядоченно.

О Battery Energy Storage System в ветровой энергетике

Вы упомянули УЗЭ. Как эта разработка изменяет экономику проектов в секторе ветровой энергетики?

— Есть три операционных модели: перенос энергии во времени (или так называемый арбитраж), работа с ограничениями, то есть командами на уменьшение/увеличение нагрузки, которые мы получаем от оператора энергосистемы. И третья – это работа с небалансами.

Мы активно используем арбитраж электроэнергии. И менее активно, но также используем работу с небалансами. Эти две основные модели значительно улучшают экономику ветровых электростанций.

Если мы говорим о небалансах, то у ветровой генерации они составляют до 30% от общего объема прогнозируемой генерации. Понятно, что это зависит от сезона, региона и мощности.

Какие проекты УЗЭ вам удалось построить?

— Мы ввели свой первый пилотный проект системы накопления общей мощностью 10 МВт и емкостью 20 МВт·час. Сейчас мы активно тестируем и разбираемся в операционной модели и экономических эффектах на практике. Пока довольно довольны тем, что видим, и точно будем это масштабировать.

Что дает вам на практике?

— Мы пока не готовы говорить о конкретных цифрах, потому что мы наблюдаем за моделью чуть больше трех месяцев. Однако мы видим, что доходность колотированной батарейки, размещенной на объекте генерации, может достигать 17%. Если у нас есть возможность заряжать батарейку за счет избыточной генерации и выдавать в пиковые периоды потребления – это позволяет получать дополнительную торговую маржу.

Трейдеры на рынке электроэнергии говорят, что заработок в арбитраже нестабильный .

— Да, системных кейсов или циклов пока меньше, чем хотелось. Так что пока рано говорить о постоянной операционной модели. Тем не менее, у нас достаточно немало кейсов в течение месяца, когда разница между ценами позволяет качественно использовать арбитражную модель. Два стабильных цикла в день были бы хорошим результатом.

Понятно, что доступность, количество этих кейсов летом и зимой разные. И надо иметь полный год, чтобы понимать, как разворачивается и динамика циклов, и маржа на каждом отдельном цикле, и существующие на батарейке потери.

Когда вы планируете завершить тестирование и начать масштабирование этого решения?

— Мы планируем до конца года принять решение о масштабировании новых мощностей. Надо спешить, потому что с весны следующего года начнут действовать новые регуляторные правила, которые будут увеличивать расходы владельцев и операторов УЗЭ.

Соответственно, до следующей весны большое количество тех проектов, которые хотят воспользоваться законодательными преференциями, будут как минимум, если не введены в эксплуатацию, то активно устанавливаться.

А какие изменения ухудшат экономику УЗЕ и насколько?

— Может быть изменен подход к оплате услуг операторов сети. Вместо действующей модели, по которой плата начисляется на разницу между объемами погрузки-выгрузки с батарейки (так называемое сальдирование), регулятор может ввести методику расчета, которая будет предусматривать двойную плату и за выдачу в сеть, и за загрузку батарейки. Соответственно, инвестор будет платить дважды, что ухудшит экономику проектов.

Мы объясняли регулятору, что это не соответствует практикам ЕС и будет сдерживать внедрение технологии. В процессе диалога было решено ввести переходный период, в течение которого УЗЭ, введенные в эксплуатацию до весны следующего года, а также проекты, выполняющие определенные законодательством требования и введенные в эксплуатацию к весне 2028 года, смогут сохранить модель оплаты по механизму сальдирования до 2037 года.

О строительстве ветропарков

В конце прошлого года вы озвучивали планы по запуску ВЭС Дунай 60 МВт в Одесской области до конца этого года. Удастся ли эти планы реализовать в полной мере?

– Не удастся. Мы здесь очень зависим от безопасности и логистической ситуации. Мы точно не останавливаемся и продолжаем реализацию этого проекта. Я бы сейчас не хотела давать множество деталей относительно состояния проекта. Он активно строится, но сроки отодвигаются из-за постоянных обстрелов Одесщины и угроз, которые мы точно не хотим создавать ни для своей команды, ни для оборудования.

В первом квартале вы планировали запустить строительство ВЭС на 200 МВт на западе страны. Удалось ли начать строительство?

- Строительная фаза пока не началась. Мы завершаем разработку, а строительную фазу планируем начать либо в конце этого года, либо в начале следующего года. Для реализации этого проекта мы привлекаем деньги Всемирного банка.

Это большой масштабный проект на 200 МВт, и он достаточно сложен. ВЭС расположена на пересечении трех областей и предполагает строительство подстанции сверхвысокого напряжения. Там очень много аспектов, которые необходимо учитывать. Так что мы немного смещаем начало, но для проектов такого масштаба это нормальная практика.

О влиянии усиления российских атак на компанию и энергетику

Этим летом россияне начали массированно атаковать украинский бизнес. Под прицелом также оказались склады и порты. Как это отразилось на вашей компании?

- В значительной степени. В принципе, экономика страны связана и цельная. Любая потеря в одной системообразующей отрасли оказывает непосредственное влияние на инфраструктуру. Энергетика – это инфраструктура. Уменьшение потребления или перебои с потреблением – это все мы наблюдаем. Порты, распределительные склады и металлургия – это крупные потребители.

Второй аспект – это наша непосредственная зависимость от логистики. Восстановление и восстановление украинской энергетики напрямую зависит от способности перевозить компоненты, запчасти и людей. Это очень сложная проблема и огромный вызов для нас. Мы не можем качественно планировать затраты и своевременную поставку ключевых компонентов. Кроме того это опасность для наших людей и подрядчиков при перевозках.

Я правильно понимаю? То есть, во время войны иностранные подрядчики все-таки приезжают в Украину строить ВЭС? У них высокие премии за риски?

— Есть разные гибридные формы и дистанционные формы супервайзинговой поддержки, но они тоже приезжают на места. У нас действительно есть международные подрядчики, которые приезжают в Украину, осуществляют ремонтные работы, осуществляют работы по отладке, запуску установок и так далее. Определенная премия есть, но она достаточно соизмерима и с рисками, и с ценностью присутствия здесь международных подрядчиков.

Раньше иностранные подрядчики не приезжали в Украину, и компаниям приходилось обучать и сертифицировать собственный персонал.

— Действительно, еще два года назад почти невозможно было привезти сюда иностранных подрядчиков. Они говорили, что испытывают проблемы с личным страхованием сотрудников и с военными рисками, а также определенные оговорки от своих министерств.

Но это меняется. Большинство новых строящихся проектов часто имеют договорную поддержку, которая обеспечивает именно физическое присутствие персонала производителя на площадке. Конечно, это ограничено, есть определенные гибридные формы. Но ситуация действительно изменилась за последние два года с пользой для нас.

Как вы думаете, с чем это связано?

— Прошло почти пять лет полномасштабного вторжения, и состоялась определенная адаптация к риску и пониманию, как с этим работать. Они увидели, что многие украинские компании, в частности инженерные украинские компании, практически реализуют эти работы и услуги в условиях войны. И поняли, что хотя риски достаточно высоки, с ними можно работать. С помощью протоколов безопасности, укрытий и логистического планирования.

Они видят, что Украина — действительно большой рынок с колоссальной потребностью. И Украина не только говорит о проблемах. Украинские девелоперы и инвесторы действительно строят и инвестируют свои ресурсы. Зарубежные производители оборудования фактически видят количество подключений и реальные строящиеся проекты.

У нас с августа из рынка электрической энергии выпал достаточно значительный потребитель — металлургия. Как это повлияло на рынок и производителей?

— В коротком горизонте планирования то снижение, которое мы наблюдали летом, не повлияло на энергобаланс системы, и мы это можем увидеть по ценам. Так что здесь не видно прямой зависимости. Мы увидели неплохие цены в августе и продолжаем их наблюдать в сентябре. Энергетика сейчас интересная отрасль, в которой не всегда есть немедленная линейная зависимость между общим уменьшением потребления в стране и ценой на конкретном сегменте энергорынка. В большей степени влияет экономика по часам, региональное распределение и влияние крупных энергетических игроков.

Но в долгосрочной перспективе, если у нас будет сокращаться потребление из-за закрытия предприятий или приостановки их работы, это, конечно, повлияет на потребление электроэнергии, цены и развитие проектов.

Насколько изменились сроки поставки оборудования из-за обстрелов?

— Задержки доходят до недель и месяцев. Но главное – не потерять оборудование, которое мы везем. Поэтому иногда мы сознательно идем на определенные опоздания с поставкой, если это обеспечивает лучшую контролируемость логистических маршрутов и лучшую безопасность для наших грузов.

О гарантиях происхождения электроэнергии и привлечении инвестиций в проекты ветроэнергетики

Самый большой в этом году вызов для украинской промышленности — CBAM, заработавший с 1 января. Эту проблему можно было несколько нивелировать с помощью гарантий происхождения электроэнергии. Что же мешает этому рынку развиваться?

Для развития этого сегмента рынка необходимо обеспечить дальнейшее международное признание украинских гарантий происхождения. Это часть евроинтеграционного пакета, который Украина будет однозначно внедрять. Но этот вопрос связан с международными переговорами, интеграцией программного обеспечения и банально с институциональной способностью украинских органов власти.

Сам инструмент гарантий происхождения запустили в позапрошлом году, и мы используем этот инструмент. Но финансовые стимулы закупать гарантии происхождения для крупных промышленных производителей пока не созданы. У нас есть ряд клиентов, особенно международных, которые обращаются к нам. Но это еще не массовое явление.

Если это пока не бизнес-инструмент, тогда зачем вашим клиентам гарантии происхождения?

Во-первых, социальная ответственность. У многих производителей есть внутренние цели, по которым они уменьшают углеродный след, чтобы отчитываться перед инвесторами и клиентами. Также очень часто бизнес начинает работать с инструментом, знакомится с ним, видит, как он отвечает его потребностям. И уже потом начинает инкорпорировать его в более глубокие бизнес-процессы. Поэтому, я думаю, это естественный этап, который скоро станет более широко используемым бизнес-инструментом.

Когда это может заработать в полной мере?

Мы очень надеемся, что в следующем году эта ситуация начнет более активно развиваться, и мы будем говорить о более сложившемся и активном рынке гарантий происхождения. Надеемся, что украинские гарантии происхождения станут частью Европейской системы энергетических сертификатов.

Для украинских проектов очень сложно было привлекать внешнее финансирование. Как ситуация поменялась с войной?

Раньше энергетика была непопулярной отраслью для финансирования: у нас были примеры поддержки энергетики украинскими банками, но в значительно меньшей степени - международными финансовыми институтами. Была высокая зависимость энергетики от государства, тот же ”зеленый” тариф, поэтому инвесторы не очень хотели брать на себя государственные риски платежеспособности. Мы действительно имели большие долги на этом рынке, и хотя год от года происходили определенные улучшения, отрицательная динамика продолжается.

Первые несколько лет войны международные финансовые институты опасались инвестировать, поскольку не понимали, как будет функционировать отрасль в условиях войны и свободного рынка, а также видели негативные примеры отрицательных цен и рыночных моделей на других зарубежных проектах. Они не были уверены, что украинская рыночная модель достаточно кредитоспособна, чтобы обслуживать долгосрочные деньги. Но последние два года мы наблюдаем существенное изменение в подходе и со стороны международных институциональных инвесторов и украинских банков. Украинские банковские программы финансирования энергетики измеряются миллиардами. Также есть большое количество различных фондов и доступного финансирования от международных институтов. Мы сейчас ведем переговоры с группой Всемирного банка по долгосрочной кредитной линии для нашего ветропарка. Так что деньги для украинской энергетики есть.

Чтобы зарубежный инвестор зашел на рынок воюющей страны, этот рынок должен быть немного премиальным, чтобы компенсировать риски. Насколько у нас выше доходность таких проектов, чем в ЕС?

Во-первых, в Украине электроэнергия торгуется с определенной премией к европейским ценам из-за дефицита мощности и из-за рисков войны. Мы видели премии в размере 10-15 евро за МВтч по сравнению с соседними странами.

Во-вторых, у нас доходность проектов выше. Хотя мы достаточно много говорим о нашем регуляторном несовершенстве, непоследовательности, инвесторы часто не понимают, как именно будут меняться правила игры. Но по сравнению с европейскими практиками мы довольно быстро двигаемся.

Мы гораздо быстрее получаем технические условия, подписываем договоры о присоединении, осуществляем девелопмент, связанный с земельными вопросами, исследованиями, разрешениями. Это позволяет несколько быстрее реализовывать проекты и дает инвесторам лучшую прогнозируемость по срокам.

Изменилось ли что-нибудь в диалоге с западными партнерами после усиления обстрелов летом этого года?

Они, конечно, обеспокоены. Но, я думаю, здесь нельзя недооценивать одну вещь. Украина живет в условиях полномасштабной войны и регулярных атак русских. В этих условиях банки смотрят на статистику обновлений, строительство проектов. Для них важно, чтобы инвестор имел команду и экспертизу и готов работать на этом рынке. Поэтому работа становится сложнее, но пока мы верны этому рынку и не собираемся сокращать свое присутствие, они нас поддерживают и уходят вместе с нами.

Отдельные Ваши коллеги на рынке начали привлекать в проекты средства мелких инвесторов или продавать мелким инвесторам доли в уже работающих ветропарках. Вы такую возможность себе не рассматривали?

Мы реализуем проекты промышленного масштаба и больше заинтересованы в институциональном капитале. Те проекты, о которых мы говорим, обычно от 50 миллионов евро и более, для них розничные инвесторы — не наиболее эффективная форма финансирования. Но мне очень нравится, что эта форма развивается в Украине, что малый и средний бизнес привлекается к энерговосстановлению.